|
Обреченная пережить сына
За эти годы кошмара мы потратили семнадцать тысяч долларов. Продали машину, гараж, истратили все сбережения, отложенные на покупку дачи. Тогда, четыре года назад, мы были, можно сказать, очень состоятельной семьей. Муж занимался бизнесом, у меня тоже неплохо складывалась карьера. Теперь ничего этого нет... Деньги кончились, вещи продали, здоровья нет, остались лишь долги. И все впустую. И я уже не верю, что кто-нибудь сможет ему помочь.
Мы долго ничего не знали. Он уже сидел на системе, а мы — ничего. Сейчас об этом пишут повсюду: как распознать, на что обратить внимание... Тогда ничего этого не было. Денег было много, они лежали по всему дому, он брал — никто этого не видел. Теперь я ненавижу эти деньги: может быть, если бы не они — ничего бы не случилось. Но ведь ни я, ни муж даже представить не могли себе, что это нас коснется: у нас же прекрасная семья, добрые отношения, никто не пьет, никогда скандалов не было. Боже, я как представлю, сколько еще родителей сейчас думают: нет, никогда нас это не коснется. Да поймите вы; это может коснуться каждого, любого! Я этого тогда не знала, и мы ни о чем не догадывались, хотя он, конечно, уже тогда изменился: стал резким, обидчивым. Такого с ним раньше не было, и я заподозрила неладное. А потом посмотрела на руки и увидела дорожки...
Он плакал, каялся. Сказал, что это даже хорошо, что мы обо всем узнали. Потому что он не может так больше жить, он хочет бросить, он уже должен дилерам кучу денег, а теперь, может быть, все изменится к лучшему. Но изменилось только к худшему. Теперь он воровал в открытую. Стоило мне оставить кошелек в прихожей — кошелек тут-же исчезал. Он унес телевизор, два видеомагнитофона, мои драгоценности. Обманывал, конечно, говорил, что отнес видеомагнитофон к другу, тот попросил переписать кассету. Врал все время. Они же постоянно врут, наркоманы, ни слова правды от них не услышишь...
В общем, скоро вещи мы стали из квартиры увозить. Кое-что из золота я успела унести, свое обручальное кольцо. Обручальное кольцо мужа, правда, спасти не смогла — он нашел и утащил. А потом нам стали звонить те торговцы, которым он задолжал. С ним-то они уже не общались — бесполезно, а угрожали нам с мужем. Сын — в слезы: мама, спаси, меня убьют! Отдала ему золото, какое оставалось: все-таки не могла тогда допустить, чтобы он вот так погиб.
Два раза мы переламывались сами, дома. У него были ужасные боли, я такое видела только когда моя тетя умирала от рака. Он ни минуты не спал за все это время, я пыталась колоть ему обезболивающие, но — без толку. А самое страшное, что хватало его после этого максимум на неделю. Потом прихожу с работы, вижу, у него опять глаза стеклянные. "Опять кололся?" — спрашиваю. "Нет, мам, что ты, я сегодня договорился насчет работы, завтра поеду устраиваться..." Но я-то вижу, что это опять их наркоманское вранье...
В одном из центров, где мы лежали, был такой случай: одна из девушек, пришедших на лечение, принесла наркотики в себе и раздавала всем желающим. Так чтобы только пройти туда, надо заплатить 4000 долларов — посторонних не пускают, а лечение стоит именно столько. И все это из-за маленькой группки в 28 человек. Просто чтобы не выпустить их из этой системы...
Кодировались мы в центре "Дар". Деньги потратили, эффекта никакого, не кололся один день. Собрали деньги опять и поехали в Бишкек, в центр Назаралиева. О нем очень хорошо писали в рекламе, но нигде не было написано, что лечение стоит больше 5000 долларов и дополнительно надо платить буквально за все. Я заплатила за глазные капли — пятьдесят долларов, заведующему отделением — еще пятьдесят, и сто — лечащему врачу. После этого нам наконец-то сделали стресс-шок...
Позже я узнала, что это лечение считается очень жестоким, что после него на сына не действуют лекарства, что после нескольких стресс-шоков может начаться воспаление мозга... Но для нас было главное — что оно оказалось действенным. После Бишкека сын не кололся почти полтора года — это чрезвычайно большой срок, мне потом об этом говорили все — и врачи, и такие же, как я, родители. Тогда мы жили по-человечески в последний раз: сын восстановился в институте, у него появилась девушка, они жили семьей. Потом, когда он опять сел на систему, она, конечно, от него ушла. Я ее ни в чем не виню, наоборот: ведь если бы она осталась, его бы не спасла, и скорее всего сама бы села на иглу. А нормальных ребят много, и пусть она живет счастливо...
Лежали мы в клинике "Кундала" у Маршака. Именно тут мы выяснили, что сына не берут лекарства. Мне очень понравилась и клиника, и методы, но после нее он продержался только 21 день. И опять никто в этом не виноват. Ведь лечение рассчитано прежде всего на тех, кто хочет вырваться, — а он еще до этого не дошел. Когда его спрашивают, что бы он предпочел: вылечиться навсегда или иметь столько денег, чтобы хватало на героин на всю жизнь, — он выбирает деньги... Говорят, что, чтобы захотеть вылечиться, наркоману нужен сильный стресс. У него был стресс — когда я, после очередного его срыва, пыталась покончить с собой. Но наркотики сильнее меня...
Сейчас он опять в больнице. Но его обещали не сегодня завтра выгнать за плохое поведение. Он то кричит, то матерится, устраивает скандалы. Фактически он за себя уже не отвечает — ему уже больше нужен психиатр, а не нарколог.
Я ненавижу телевизор. Показывают наркоманов — чистеньких, прилично одетых... Бред все это. Страшный и вредный. Мой сын похудел за эти четыре года на двадцать килограммов. Был высокий, красивый парень — теперь весит 60 килограммов, живые мощи. Ходит уже несколько месяцев в одном и том же — не гладит брюки, не стирает носки. Да что там носки — он несколько месяцев не мылся! Кожа в язвах... А ему все равно: наркотик — это же анестезия, боли он не чувствует, а внешний вид ему безразличен. Интеллект на нуле, за свои слова не отвечает — полусумасшедший, полутруп… Уже много месяцев он — вор. Снимает по ночам колеса с машин, тащит магнитолы. Продает потом на рынке. Они все воры, а девчонки — проститутки. Я не знаю, как об этом рассказать. Почему по телевизору показывают любовь наркоманов? Это вранье. Пусть лучше покажут ломку, язвы, рваную одежду и обувь, жуткую худобу, пустые квартиры...
Я не верю ему. Ни капли не верю. Не верю, что хочет лечиться, не верю, что сможет выбраться. Я знаю, что он умирает. Но я не могу его бросить. Я так его люблю, как, наверное, не любила в детстве. Все от него отвернулись: друзья ушли, девушка ушла, дед с бабкой не хотят его видеть. Даже отец на нем поставил крест. А я не могу его оставить. И буду пытаться его вытащить, сколько смогу. Одного боюсь: что с ним будет, если я умру? Он тут же продаст квартиру, станет бомжем, никто не даст ему куска хлеба... Родители не должны мечтать о том, чтобы пережить своих детей. Но, может быть, так будет лучше для всех...
Екатерина МЕЛИЦКАЯ
 |
|
| | | | | |
|
|
|
